«Деньги упрощают зрелище»: Колобков — о спортивных шоу, пиве на стадионах, Великой и Большунове, Медведевой и Кучерове

— СМИ сообщали, что в 2020-м вы стали членом правления и заместителем генерального директора ПАО «Газпром нефть» по работе с федеральными органами власти. В чём конкретно заключается ваша текущая деятельность?

— Когда я ушёл с должности министра спорта, очень хотел работать в большой крупной компании, заниматься вопросами, связанными с выстраиванием взаимодействия с органами власти. Конкретное направление не имело большого значения, это вполне могла быть банковская сфера, какая‑то ещё. За десять лет, работая в правительстве, ты ведь не только получаешь глубокое знание своей узкоспециальной отрасли, но и начинаешь понимать, как работают и взаимодействуют между собой все шестерёнки власти. Как принимаются законы, как они согласуются, кто принимает решения и так далее. Моя нынешняя работа связана именно с этим.

— Параллельно вы много выступаете в качестве спикера. Основные темы этих выступлений сводятся к вашему нынешнему профессиональному профилю или в большей степени связаны с богатым спортивным и управленческим опытом?

— Спикерство для меня — это прежде всего некий вызов самому себе. Вообще, всегда считал интересным найти в себе что‑то новое, развить какие‑то новые способности. Я, например, никогда раньше не любил выступать публично. В школе даже заикался, если приходилось отвечать у доски. Подобным вызовом, кстати, в своё время для меня стало участие в проекте «Ледниковый период», где я катался с Аней Семенович. Что до спикерства, оно, во‑первых, даёт возможность получать отклик от людей, а во‑вторых, делать что‑то нужное и важное. Я знаю, что у меня большой и богатый опыт в управлении, в самых разных сферах, всё это в большой степени связано со спортом. Всё‑таки в нём я прожил 30 лет, и все мои черты характера, как и основные знания о жизни, идут оттуда.

— Когда в вашей жизни было больше политики? В бытность спортивным министром или в последние шесть лет?

— Наверное, когда был министром. Надо понять, что такое политика, для начала. В моём понимании это умение выработать собственные подходы к тем или иным вещам, умение отстоять и продвинуть их в публичном поле, научиться взаимодействовать с разными оппонентами либо партнёрами, объединяя разные коалиции, продвигая интересы компании, государства, федерации, спортсменов. Министром я стал в один из сложнейших периодов, когда весь российский спорт оказался заложником очень большой политики. Вот тогда на самом деле приходилось постоянно находиться на острие всех процессов. Взаимодействовать с международными партнёрами, пытаться смягчать различные уже неминуемые санкции.

Своей главной задачей в тот период я считал защиту наших спортсменов и тренеров. Надо было максимально нивелировать удар, который был неминуем, и делать всё возможное для того, чтобы спорт наш продолжал развитие, а не умер под влиянием этих санкций. И всё это в условиях того, что хороших решений у нас тогда не имелось в принципе. Само по себе это было громадной ответственностью. Не говоря уже о том, что далеко не все мои соратники желали эту ответственность разделить.

— Меня до сих пор не оставляет мысль, что в тот период, когда началось противодействие России с западным миром, огромное количество сил и времени было потрачено на то, чтобы договариваться с людьми, которые вообще не собирались с нами договариваться.

— Так ведь изначально нужно было это понять. Я, кстати, до сих пор считаю, что многие даже тогда искренне хотели с нами договориться. Очень многие. Людей, с которыми можно нормально общаться, много и сейчас.

— Вы продолжаете поддерживать с ними отношения?

— Сейчас уже, наверное, нет, но ещё несколько лет назад общался со многими. Понятно, что никто из иностранных коллег рубашку на себе рвать не станет за нашу страну, свои интересы всегда будут оставаться для них первостепенными, но это не мешает мне считать их умнейшими, порядочными людьми. И верить, что при благоприятном стечении обстоятельств они всегда нас поддержат.

— Как считаете, сдвиги по допуску наших спортсменов к международной арене, которые начали происходить в некоторых видах спорта, — это некая общая положительная тенденция, которую уже не остановить, или, напротив, не стоит чрезмерно обольщаться по этому поводу?

— Мне кажется, правильнее относиться к этому как к тенденции. Я вижу определённый курс, скорее всего, Международного олимпийского комитета на некое ослабление ситуации. Понятно, что быстро ничего делаться не будет, да и не все виды спорта окажутся в равных ситуациях. Сложнее всего, думаю, будет с футболом и фигурным катанием.

— Почему?

— Потому что эти два вида слишком популярны во всём мире. Плюс в том же фигурном катании мы слишком много и часто выигрывали. Непросто будет с зимними видами спорта вроде биатлона.

— Из‑за оружия?

— Не только. В том же фехтовании ты можешь выигрывать сколько угодно, но никакого резонанса по этому поводу в мире не будет. А биатлон слишком популярен, любая победа становится очень заметной. В некоторых других видах спорта, где существует субъективное судейство, выиграть нам просто могут не позволить, тем более что за годы нашего отстранения очень многое изменилось в международных судейских комитетах. Нас везде отодвинули от управляющих решений, от влияния во многих международных федерациях, мы перестали входить в профильные комитеты, перестали влиять на ситуацию, понимать внутренние тенденции. Поэтому я и сказал, что процесс нашего возвращения лёгким не будет.

— Вы довольно часто высказываетесь в прессе о каких‑то спортивных событиях, о центральных фигурах вроде Александра Овечкина, Ангелины Мельниковой, Алины Загитовой. Означает ли это, что вы продолжаете очень пристально следить за всем, что происходит в российском спорте?

— Безусловно, слежу, и не только за российскими атлетами. Понятно, что я не могу считать себя экспертом в фигурном катании или гимнастике, но при этом прекрасно знаю, что такое труд спортсмена, понимаю психологию людей, понимаю, что значит для них участие в соревнованиях, как выстраиваются взаимоотношения с тренерами, с руководством клубов.

— Как эксперт в фехтовании, не считаете, что этот вид спорта сильно ослабил свои позиции? Или золото и два серебра, завоёванные на последнем чемпионате мира после долгого перерыва, — более чем достойный результат?

— Если говорить о медалях, результат действительно неплохой. Но и ослабление позиций — объективный фактор. В фехтовании очень важна практика, причём практиковаться нужно с такими же сильными противниками, как ты сам. В России, к сожалению, нет большой серьёзной конкуренции. Каждый спортсмен у нас, как говорится, считаный. Но думаю, мы свои позиции восстановим. В этом плане в спорте всё происходит волнообразно, и далеко не всегда количество наград отражает реальный уровень. Даже когда у нас был сильнейший состав, мы выиграли на Олимпиадах и чемпионатах мира по одной‑две медали. Важно, что в фехтовании мы остались среди лидеров.

— Мне кажется, многие спортсмены слишком устали от того, что перспективы возвращения слишком туманны. Отсюда — снижение мотивации.

— Соглашусь, что это сказывается на лидерах, но, если говорить о юниорах, о молодых ребятах, сейчас самое время заняться собственным развитием внутри страны — для этого есть все условия. Понятно, что для Софьи Великой в фехтовании или для Александра Большунова в лыжах выступление внутри России не представляет большого интереса. Единственная мотивация для атлетов такого уровня — это Олимпиада. Никакими деньгами эту мотивацию не подменить.

— Вас, кстати, не ломает, что отсутствие международных стартов у нас стали пытаться компенсировать именно деньгами, выплачивая огромные призовые порой фактически за участие, как это было на Играх БРИКС в мужском синхронном плавании?

— Это всё издержки той ситуации, в которой мы оказались. Возможности участвовать там, где хочется, нам не дают, провести Игры дружбы мы тоже не смогли — не позволил МОК. Возможно, кто‑то из тех, кто принимал решения, посчитал, что такие Игры могут быть восприняты мировой общественностью как некая альтернатива Олимпиаде в Париже. Хотя такая трактовка была, конечно же, сильно надуманной.

Вот и получилось, что единственной возможностью хоть как‑то поднять моральный дух спортсменов и тренеров стали Игры БРИКС. Ну да, мотивация несравнимая, но что‑то нужно было делать, правильно? Проводить какие‑то соревнования, придумывать новые форматы. Другой вопрос — надо отдавать себе отчёт, что это не является альтернативой тому, чего мы лишились, вот и вся история.

— То, что российский спорт активно уходит в зону шоу, это нормально?

— Считаю, что это сильно вредит. Понятно, что любой телевизионный проект важен для развития спорта как зрелища, для его продвижения, для привлечения рекламных денег. Но с точки зрения спортивной профессии телевидение начинает слишком сильно диктовать регламент, правила соревнований. Большие деньги требуют упрощения зрелища, поскольку зрителям нужна простота и максимальная понятность происходящего. И в этом, я считаю, нет ничего хорошего.

— Но почему?

— Смотрите сами: в том же фехтовании в угоду телевидению сейчас придумали олимпийскую систему, которая, может быть, более зрелищна, но очень бьёт по развитию дисциплины как вида спорта. Раньше у нас в ходе каждого крупного турнира проводилось по 20 предварительных боёв и ещё десяток — в олимпийке. Но телевидению это стало неинтересно.

Сейчас спортсмен за время соревнований стал проводить максимум по пять-шесть боёв, а бывает, что и по одному. Приехал, проиграл и уехал. Нет соревновательной практики, нет разнообразия соперников, люди перестали рисковать, стали меньше применять интересных приёмов, другими словами, стали максимально упрощать свои действия на дорожке. И всё — фехтование на глазах стало меняться. Подобные процессы можно увидеть во многих других видах спорта.

— Не является ли это своеобразным сигналом о том, что спорт как явление изживает себя?

— Я так не считаю. Мне кажется, что спорт в любом случае адаптируется к любой ситуации. В нём всегда будут появляться сильные ребята, которые будут стремиться выиграть, быть выше соперников. Другой вопрос, что шоу стали приносить больше денег, чем спорт. Где можно заработать больше — на чемпионате Европы по фигурному катанию или на каком‑нибудь турнире шоу‑программ, где от фигуристов вообще не требуют сложных, рискованных элементов? Поэтому, мне кажется, многие спортсмены стали в большей степени увлекаться личным пиаром, нежели личным совершенствованием. Становится важнее не то, чего ты достиг как спортсмен, а то, насколько ты раскручен и как тебя воспринимают зрители.

Например, мой любимый хоккеист из тех, кто выступает сейчас, — это Никита Кучеров. Разносторонний, с огромным количеством совершенно разных навыков, каждый его гол своеобразен, за каждым действием можно наблюдать бесконечно, восхищаться тем, как он принимает решения, как видит поле, как отдаёт пасы. Таких игроков, которые соревнуются, по сути дела, за звание лучшего хоккеиста, лучшего снайпера и бомбардира, в хоккее вообще считаное количество. Сейчас это Кучеров, Коннор Макдэвид, Остон Мэттьюс, чуть раньше был Сидни Кросби. Если не брать довольно узкий сегмент хоккейных фанатов, кто их в России знает? Останови человека на улице, он в лучшем случае назовёт Александра Овечкина.

— На период вашего руководства Минспортом пришлись наиболее успешные годы женского фигурного катания. Вы отдавали себе отчёт, что этот успех скоротечен и, скорее всего, закончится с повышением возрастного ценза?

— Скажу так: и тогда, и сейчас мне больше импонировали спортсмены и виды спорта, где можно проследить за более продолжительной историей чемпиона. Ситуации, когда в прошлом году тебя ещё никто не знает, а в следующем ты уже не выступаешь, я не понимаю. Вообще считаю, что многие наши спортсмены заслуживают того, чтобы оставаться в спорте как можно дольше, и правила, как мне кажется, должны быть сделаны таким образом, чтобы это поощрять. Чтобы атлет имел возможность выступать несколько олимпийских циклов, а не зависеть от того, успел он показать результат до начала пубертата или нет. Мы много раз такое видели, но, на мой взгляд, это очень жестоко.

— Прямо провоцируете меня задать вопрос, который породил в своё время непримиримые фанатские войны: за кого вы болели на Играх в Пхёнчхане — за Евгению Медведеву или за Алину Загитову?

— Как для министра, для меня это не имело никакого значения. И та и другая — российские спортсменки, поэтому любому из раскладов можно было бы только радоваться. Хотя с точки зрения спортивной справедливости, конечно, победа Медведевой выглядела бы более правильной.

— А есть ли спортивная справедливость на Олимпийских играх?

— Считаю, она есть в спорте всегда. Даже если ты шёл в шорт‑треке шестым и выиграл.

— Имеете в виду знаменитый случай со Стивеном Брэдбери в Солт‑Лейк‑Сити?

— Да. Любое поражение, как и любая победа, — это всегда некий результат твоих предыдущих действий. Упали соперники? Значит, они просто не сумели рассчитать допустимую степень риска. Ты точно так же мог упасть, но не упал же? В этом плане спорт всегда расставляет всё по местам — и всегда это справедливо.

— Какую часть сейчас занимает спорт в вашей жизни?

— Я постоянно так или иначе тренируюсь, хожу в зал, правда, после операции на колене пришлось временно отказаться от бадминтона. Делаю серьёзную растяжку. Открыл для себя фридайвинг. Тренирует меня Алексей Молчанов, и благодаря ему я понял, что фридайвинг — это даже не спорт, а образ жизни. Хотя первоначально это был для меня ещё один вызов: я очень боюсь глубины. Сейчас же научился с этим страхом справляться.

— Как болельщик на стадионы ходите?

— Разве что на баскетбол.

— Футбол, получается, не любите?

— К российскому футболу я отношусь достаточно скептически, скажем так. Меня совершенно не удовлетворяет даже не качество игры, а качество борьбы на поле. В целом за футболом я слежу, вижу, что бывают достаточно неплохие матчи, просто хотелось бы видеть их постоянно.

— Сейчас вы активно поддерживаете возврат продажи пива на стадионы, хотя в бытность министром неоднократно с этим делом боролись. Что изменилось?

— Пиво по-любому надо разрешать, на мой взгляд. Считаю, что запрет — это совершенно надуманная история, которая вообще никак не связана с алкоголизацией страны. Вопрос‑то не в продаже пива, а в формате. Почему не продавать пиво в перерыве между таймами? Надо людям доверять, а не ограничивать. Я же прекрасно помню, как проводились игры по хоккею с мячом в Красноярске, в Иркутске на открытых катках. Все на трибунах понемногу выпивали, грелись, никто друг другу морду, извините, не бил, не хулиганил, болели прекрасно. Сейчас мы построили закрытые стадионы, алкоголь не продаём, да и некому. Зрителей‑то нет.

Что до пива, ну сколько кружек человек способен влить в себя за время перерыва? Так, чтобы из туалета не вылезать? Тогда зачем нужно вообще ходить на стадион? Поэтому я и считаю, что все запреты продиктованы совершенно ложными аргументами.

— Почему вы так мало общались с журналистами, пока занимали министерский пост?

— Считал, что задача министра совершенно другая. Она в том, чтобы чисто технически обеспечить условия для развития спорта в стране. Тебя поставили на управление отраслью, значит, прежде всего надо понимать, что ты человек‑функция. И пиар здесь нужен далеко не всегда.

— Есть какие‑то решения, принятые вами в тот период, о которых вы сейчас жалеете?

— Жалею, наверное, только о том, что мы слишком доверяли своим международным оппонентам, надеялись на добрую волю МОК, переоценивали отношения, которые считали партнёрскими, — соответственно, в каких‑то вопросах слишком доверяли людям. А нужно было быть гораздо жёстче.