«Понятие времени исчезает»: Кудинов — о заплыве через Ла-Манш, последствиях встреч с медузами и занятиях с любителями

В плавании он был, можно сказать, однолюбом: пять раз выигрывал чемпионаты мира на одной и той же дистанции — 25 км. Что это такое, одним словом, наверное, и не объяснить. Пять с лишним часов непрерывной работы: иногда в ледяной воде, иногда — в невыносимо тёплой и настолько солёной, что от повторения одних и тех же движений начинает синеть и стираться кожа. Медузы, акулы и прочая морская живность в антураже пловца-марафонца тоже присутствуют, но, как утверждают сами спортсмены, это всего лишь фон, о котором вообще не стоит упоминать. О том же самом говорил и Юрий Кудинов, когда мы встретились с ним в Лужниках спустя почти 20 лет после его пятого мирового золота, завоёванного в 2007 году в Мельбурне.

— Собираясь на разговор с вами, я перебирала в голове спортивные вехи и вспомнила: вы же выступали на 10-километровой дистанции на Олимпиаде 2012 года в Лондоне.

— Было такое. Скорость, правда, уже мало за что позволяла бороться, тем более на десятке.

— Почему вы поехали на те Игры под флагом Казахстана? Это была попытка уцепиться за хвост уходящего поезда?

— Скорее попытка ненадолго вернуться к привычной жизни, скажем так. Я года за четыре до этого фактически завершил карьеру: перестал попадать в команду. На чемпионатах России у меня и раньше особо не складывалось, но тогдашний главный тренер Дмитрий Белов зачастую брал меня в сборную под свою ответственность, и я никогда его не подводил: привозил с чемпионатов мира либо золото, либо серебро. А потом по каким-то причинам Белов это делать перестал. Поскольку на тот момент я был уже достаточно взрослым, честно сказал главному тренеру, что продолжать плавать ради интереса не буду. Он пожал плечами: мол, хочешь уйти — уходи. Я и ушёл — работать в городской администрации Волгограда, в отделе по делам молодёжи, культуры и спорта. А через год совершенно неожиданно получил предложение от Казахстана и с радостью за него ухватился.

— Про казахстанские корни даже спрашивать боюсь.

— Их нет, конечно же. Просто две федерации полюбовно договорились, а в этом случае нет никакого карантина — можно сразу выступать за другую страну. Брали меня с расчётом на то, что я сделаю плавание на открытой воде олимпийским видом для Казахстана, и я это сделал. Хотя призового места у меня не случилось. Потом я ещё немного поплавал, даже выиграл чемпионат Азии, и принял окончательное решение уйти из спорта.

— Тяжело было уходить?

— Да нет. Я, кроме Олимпиады, реализовал в плавании всё, что хотел. Понятно, что всегда остаются нюансы, вспоминая которые понимаешь, что можно было избежать некоторых ошибок, но в целом спортивная жизнь вышла настолько яркой и насыщенной, что я доволен.

— Всегда пыталась понять, что движет людьми, которые специализируются в плавании на 25 км. Это приносит удовольствие?

— Конечно. Тренировочная работа в любом виде спорта тяжёлая, удовольствие приходит лишь тогда, когда получаешь финальный результат в виде побед. У меня он был, и это перекрывало весь кропотливый тяжёлый труд. С другой стороны, мне реально нравился тренировочный процесс и всё, что было с ним связано. Собственно, и решение завершить карьеру я принял не потому, что результаты пошли на спад, а из-за того, что тренировки перестали доставлять прежнюю радость.

— Другими словами, уже не видели смысла заставлять себя пахать ради того, чтобы после пяти часов плавания оказаться на финише четвёртым или пятым?

— Не совсем так. Ты ведь не знаешь, каким окажется результат, когда прыгаешь в воду. Каким бы уверенным лидером ты ни был, никто не гарантирует тебе победу или место в призёрах. Это всегда некий симбиоз лотереи, удачи и огромного количества факторов, которые мы устанем перечислять. Понятно, что я всегда хотел быть первым — это естественно для любого спортсмена. Когда жажда победы перестала пульсировать, скажем так, тренировка превратилась в скучную рутину.

— Какие чувства сейчас вызывает у вас плавание на открытой воде?

— Даже не знаю, что ответить. Я на эту тему не думаю. Ни за кого не болею, не слежу за результатами. Бывает, мельком посмотрю заплыв на чемпионате мира, но не спать ночью в его ожидании точно не стану. О том, что дистанцию 25 км исключили из программы чемпионатов мира, узнал с опозданием — от знакомого. Я же не работаю в сфере профессионального спорта, поэтому большого интереса к нему у меня нет.

— Сознательно не работаете или так сложилась жизнь?

— Сознательно. Решил для себя, что не хочу иметь дело со спортсменами. Понял это, когда одно время работал в комплексно-научной группе при молодёжной сборной, благодаря чему удавалось наблюдать процесс с несколько иного ракурса. Когда изо дня в день видишь, как спортсмены, отобранные на чемпионат мира, идут на тренировку, всем своим видом показывая, что лезть в воду для них нечеловеческая повинность, невольно задаёшь себе вопрос: а мне-то зачем это нужно — кого-то заставлять, уговаривать… Я не видел главного — страсти к победе. И вот эта изнанка мне совершенно не понравилась. Хотя, наверное, это был чисто эмоциональный внутренний протест.

Более осознанный пришёл позже, когда я переехал из Волгограда в Москву, начал работать с детьми в «Самбо-70» и очень быстро понял: чтобы добиваться результата, ты должен постоянно находиться в разъездах, жить вне дома, причём жить спортсменом, а не собственной жизнью.

Много раз видел одну и ту же ситуацию: тренер годами вкладывает в спортсмена все силы, верит в него, а ученик в один прекрасный день приходит и говорит, что у него изменились обстоятельства и он уходит в другую спортивную школу. Пережить такое бывает очень сложно. Но главное, повторю, заключалось в моём нежелании жить вне дома. Я уже через это проходил, и сама мысль о подобной перспективе радости мне не доставляет.

— Открытая вода — страшный вид спорта?

— Да нет, не сказал бы. Особенно если ты его любишь. У меня, по крайней мере, страха никогда не возникало.

— Даже когда на чемпионате мира в Перте в 1998 году вы перестали понимать в середине дистанции, где находитесь? Не самое приятное чувство, думаю, когда плывёшь пять с лишним часов в океане.

— Нас до определённого времени сопровождали свои тренеры — на лодках. Но это было в те времена, когда марафонские дистанции на крупных соревнованиях были менее закомплексованы телевидением и рекламой. Потом в угоду тому же телевидению и публике всё свелось к кругам, лодки сопровождения упразднили — сделали тренерские биржи с пунктами питания на плотах. С одной стороны, логично, но был, как говорится, нюанс. Когда тренер по ходу заплыва находился рядом, он всегда мог дать подсказку, информацию, хороший дельный совет. На кругах же все были предоставлены сами себе, и ты должен был сам суметь быстро сориентироваться — на какую тактику и стратегию перейти. Вот это действительно было принципиальным моментом.

Что до опасности длинных заплывов как вида спорта, ну да, был единичный случай, когда в ходе Кубка мира в ОАЭ утонул американец Фран Криппен. Но это было просто стечением крайне неблагоприятных обстоятельств: слишком тёплая, фактически горячая вода, проблемы с сердцем… Мы же всё-таки не любители, а люди, которые профессионально подготовлены к таким заплывам. Поэтому вероятность смерти на дистанции крайне невелика.

— Если бы вы хотели произвести впечатление на девушку, о чём бы рассказали ей применительно к своему виду спорта?

— Соврал бы чего-нибудь. Тем множество: от гигантских рыб до акул, которые от тебя шарахались, потому что ты такой крутой.

— Ну так это же недалеко от истины. Помнится, наш первый чемпион мира Алексей Акатьев говорил, что мечтает проплыть 88 км по Паране, где воду перед заплывом расстреливают из автоматов, отпугивая пираний.

— Да нет там такого. Это я вам говорю как человек, который там соревновался. Организаторы выбирают для заплыва достаточно безопасные участки реки — все об этом знают, поэтому плыть не страшно. Единственный раз, когда мне реально было не по себе, — это на одном из этапов Кубка мира в Мексике. Нас вывозили на старт подальше от берега, но там, где мы садились на катера, были довольно большие лежбища крокодилов. Вот там я реально плыл и озирался по сторонам. Понимал, что все мы идём толпой и в случае чего не факт, что тебе повезёт, но в целом было очень некомфортно. А в том же Египте, где в воде тоже хватает разной неприятной живности, страхов не было. Видимо, голова была заточена на другое.

— Что страшнее для пловца — ядовитые медузы и всяческие водные хищники или запредельно холодная вода?

— В моменте я бы сказал, что холодная вода неприятнее. А вот если говорить о послевкусии, это, конечно же, медузы. Они дают такой неповторимый болевой эффект, когда обсыхаешь, что не передать словами. Холодная вода вообще специфическая штука. Организм замедляется, затормаживается, соответственно, начинаешь терять контроль над тем, как плывёшь, нарушается ритм движений. Совсем холодно на моей памяти было в 2004 году в Испании на чемпионате Европы. Мы плыли в горном озере, официально температура воды составляла +13 °C, но на самом деле замеры брали на самой поверхности. Тогда нам всем привезли неопреновые гидрокостюмы, выдали кому какой попадётся. Мой оказался великоват, в него стала заливаться вода. Когда она слишком холодная, это забирает много сил, соответственно, идёт большая трата энергии, которую ты не всегда можешь восполнить в полном объёме.

— Что такое непрерывно плыть пять часов в условиях полной неопределённости вокруг?

— Это возможность передумать всё что хочешь и по несколько раз. Иногда песенки поёшь, мысли свои гоняешь в голове, ситуации сам с собой обсуждаешь. Понятие времени просто исчезает: часов-то на руке нет.

— Почти как в казино, где не должно быть окон, чтобы клиент не знал, день снаружи или ночь. Неужели не наступает состояние, когда вообще перестаёшь понимать, что происходит?

— У меня голова всегда чётко работала в этом отношении. Надо же постоянно отслеживать ситуацию: чтобы кто-то из группы не уплыл, не обошёл тебя стороной. Если не умеешь контролировать всю поляну, тебе ничего не светит.

— В том, чтобы переплыть Ла-Манш, у вас был чисто спортивный интерес или коммерческий? И почему, собственно говоря, вы выбрали именно этот пролив? Ведь длинных заплывов в мире существует достаточно.

— Там была своя предыстория. Когда Ла-Манш переплыл первый российский пловец, Павел Кузнецов, который, к слову, вообще не был профессионалом, у организаторов возникла идея провести рекордный заплыв с участием российских спортсменов. С этим предложением они вышли на нашу федерацию плавания, и мы с Наташей Панкиной полетели в Англию. Знаю, что с точки зрения инвестиций проект вполне оправдал себя. Хотя для нас с Наташей по тем временам значение имели только медали чемпионатов мира и континента. А Ла-Манш… Важности таких заплывов я, честно говоря, не осознавал.

— А если бы осознавали, более упорно боролись бы за победу?

— В Ла-Манше, к сожалению, всё зависит не столько от тебя, сколько от сопровождающего тебя лодочника, от того, насколько грамотно он рассчитает маршрут. Плюс сильно мешает судоходство, которое в процессе заплыва не останавливается. В моём случае ошибка заключалась в том, что впереди меня плыл болгарин Пётр Стойчев, который в тот день и установил рекорд, а мой сопровождающий оказался не слишком опытным и принял самое простое решение — тупо следовать чужой траектории вместо того, чтобы попробовать рассчитать свою. Ну и не повезло — пересеклись с контейнеровозом, потеряли время.

— Когда год назад во время заплыва через Босфор утонул Николай Свечников, я даже подумала, что подобные маршруты сродни коммерческим восхождениям на Эверест, где каждый понимает, что может не вернуться живым, но надеется, что его подобная участь не коснётся.

— Восхождения, на мой взгляд, более опасны, чем плавание, но в целом ситуации действительно схожи. Одна из проблем заключается в том, что люди ради восхождений и заплывов тренируются как звери, но момент контроля над собственным здоровьем несколько упускают. Плюс не всегда правильно оценивают ситуацию. Человеку может казаться, что он абсолютно здоров, раз выдерживает столь серьёзную нагрузку, но случись что — шанса, что в воде тебе кто-то поможет, практически нет.

— У вас есть объяснение, что заставляет взрослых людей устраивать подобные эксперименты?

— Конечно. Это всего лишь разновидность снятия стресса. Самый простой и быстрый путь — алкоголь и наркотики, но это, как понимаете, ни к чему хорошему не приводит. Остаётся тяжёлая физическая нагрузка. Спорт.

— Известный российский бизнесмен Михаил Прохоров признался однажды, что никогда не принимает важных для себя решений на эмоциях — бежит километров 10 или 15, чтобы эмоции погасить, и уже потом в адекватном состоянии спокойно анализирует ситуацию.

— Всё правильно. Если хочешь жить долго и счастливо, ты должен уметь сбрасывать негативную энергию либо каким-то общепринятым способом, либо личным, который сам для себя подберёшь. Среди моих клиентов есть довольно много людей из серьёзного бизнеса, и я вижу, что они приходят заниматься, потому что это даёт им возможность отключиться от всего. Провести определённое количество времени без телефона, например. Многие, знаю, в процессе тренировки находят решения, связанные с бизнесом или личной жизнью. Иногда люди реально получают удовольствие от того, что могут полностью отключить голову. В том смысле, что не они принимают решения, а им говорят, что делать.

— Что самое сложное в работе со взрослыми людьми?

— Сейчас уже ничего особенно сложного не осталось, а вот поначалу, когда я только начинал работать, постоянно сказывалось, что сам я был хорошим исполнителем, но не слишком вдавался в анализ того, что мне говорил тренер. И как следствие, далеко не всё умел объяснить, когда сам начал тренировать взрослых людей.

Один из тех, кто у меня занимался, как-то сказал, что не понимает, как дышать в воде. И тут до меня дошло, что я тоже этого не знаю. Просто дышу — и всё. А объяснить, как именно это делаю, не могу. Как та сороконожка, которая впала в ступор, когда её спросили, с какой ноги она начинает движение. Вот тогда-то мне пришлось полностью переформатировать собственную голову, научиться доносить информацию так, чтобы человек тебя понял.

— Когда в 1990-х наши ведущие тренеры по фигурному катанию стали массово уезжать в США, они столкнулись с тем, что должны за деньги работать со всеми желающими, включая стариков и старушек. Одни считали, что это унизительно, другие утверждали, что такая работа даёт тренеру колоссальный опыт.

— Похожая история есть и у нас. Многие из тех, кто работает в спортивных школах, считают, что мы занимаемся ерундой. У человека может вообще не быть звёздных учеников, как и перспективы довести кого-то до уровня сборной, но он свято уверен в том, что он тренер, а ты ничтожество, поскольку занимаешься не пойми с кем. С любителями. Другой вопрос, что переключиться на работу с профессионалами, когда привыкаешь тренировать любителей, не так просто. Да, ты учишься иначе объяснять, показывать, доносить до взрослых людей сугубо профессиональные вещи, но это совершенно другие диапазоны нагрузки, другие скорости. Переключаться с одной работы на другую, наверное, может только уникальный тренер, не каждый. Но главную проблему я вижу даже не в этом. Если к тренеру приходит человек, заточенный на высокий результат, ты должен сопровождать его на соревнованиях, постоянно быть в разъездах, то есть жертвовать своей ежедневной работой с теми, кому просто нравится плавать. Вряд ли это можно качественно совмещать.

— Общение с подопечными тоже строится по-другому?

— Естественно. В спорте, если ты чего-то не понял или не так выполнил задание, можно много чего от тренера услышать. Кричать на спортсмена на тренировке — абсолютная норма. Здесь же понимаешь: человек заплатил за занятие свои деньги, ты, как тренер, должен проявлять лояльность, терпение и держать эмоции при себе, даже когда приходится сто раз объяснять одно и то же.

— Сами вы продолжаете плавать?

— Это работа, необходимость и поддержание некой спортивной формы — ради самоутверждения в том числе. Иногда меня приглашают выступать на триатлонных стартах в эстафетах, и, конечно же, получаешь некое моральное удовлетворение, когда к тебе все подходят после финиша и говорят: «Как круто ты проплыл!» Понятно, что это не идёт ни в какое сравнение с тем, как я плавал раньше, но для любителей это просто космические скорости. Я реально вижу, что людям нравится иметь возможность со мной соревноваться, нравится наблюдать, как я работаю в воде, и так далее. Но сказать, что от плавания я сам продолжаю получать удовольствие, всё же не могу. Удовольствие в моём понимании — это бороться на дистанции от первой до последней секунды, выкладываться даже не на 100, а на 110%, а я, наверное, уже разучился это делать.